Павлов Олег / Дело Матюшкина

   Олег Павлов.
    Дело Матюшина
 
 ---------------------------------------------------------------
      © Copyright Олег Павлов, 1998
      © Copyright изд."Вагриус" Ў http://www.vagrius.com
      Олег Павлов: полное собрание ссылок Ў http://students.washington.edu/krylovd/OPtitle.html
 ---------------------------------------------------------------
 
      Роман
 
 
 
          * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ * 
 
         I
      В жилах его текла, будто по дряхлым трубам, тяжелая, ржавая  кровь, так
 что вместо прилива сил,  только  начиная жить, осиливал он усталость, что бы
 ни делал, и растрачивал  беспробудно дни,  как в порыве  отчаяния, вспыхивая
 вдруг жарким, могучим желанием  жить, добиваться  всего лучшего, но и угасая
 потихоньку в буднях. Всю эту жизнь он точно бы знал  наперед: в ней случится
 то,  что  уже  случилось.  Потому  пронзительней  вспоминалось  прожитое,  и
 памятней  всего  было  детство.  Хотя  скитание  по  гарнизонам   за  отцом,
 однообразная неустроенность  и  его, отца, вечным  комом в  горле  немота  и
 безлюбость могли лишить чувств.
      Дети, а их  в  семье было двое  братьев, не ведали ни дедок,  ни бабок,
 живя спертым духом и слухом взаперти.  Мальчики  родились и выросли в разных
 городах, не в одно время, а точно разломанные разными десятилетиями, так что
 и  братья  были  чужими,  друг  дружке  не  сродни.  Гнетущий  дух сиротства
 гнездился  в  отце. Кто родил его  на  свет, тот и  подкинул, сбежал, сгинул
 бесследно в просторах, не желая отныне видеть его да знать, к умершим - и то
 на могилку ходят люди. Эта обида выжгла душу отца и обуглила. Отныне сам  он
 не думал о  тех, кто его родил, даже как о мертвых. Он ребенком выжил войну.
 Выжил после войны. Путевку получив в жизнь, сын народа не двинулся с места и
 работал  в  городе  Копейске на угледобыче.  Хотел  в  техникум, жажду  имея
 выучиться  на  горного  инженера,  но  позвали  служить, откуда уж  не  смог
 вырваться, не вернулся из армии, обретя себя в служении отечеству.
      Все  ему  хотелось, Григорию Ильичу,  чтобы как  у  людей, но и чуточку
 больше  хотелось, ведь обиду-то  вдохнули  в  него,  а не  выдохнули.  Когда
 швырнуло  служить  в Борисоглебске,  то  пригрелся  к  дому  своего  ротного
 командира, который его отличал да  и любил, простой  человек, все  одно  что
 сына. У  командира-то  своего такого  не было,  хоть густо, да пусто,  одних
 девок нарожал. Так что и матери, которая вечно с животом, на всех не хватало
 - старшая, Сашенька, командовала  в доме и сестрицами. Молчком сошлись они с
 Григорием Ильичом - тот помогал командиру по хозяйству, навроде работника, а
 выходило, что Сашеньке всегда и помогал, был при ней работником, она  же его
 и  кормила. Было той  Сашеньке  шестнадцать  лет,  школы  еще  не  окончила.
 Григорию Ильичу год службы оставался. Командир  дочку берег и с усмешкой, но
 говаривал  солдатику:  "Ты,  Егорка, гляди,  глаза-то не пяль,  гол  ты, как
 сокол, Сашке такого жениха не надо, да и сгодится в хозяйстве, пускай матери
 поможет,  сестер на ноги поднимет, а  потом  невестится". Но  вышло так, что
 сговорился Григорий Ильич с Сашенькой, и  Сашенька  решилась.  Вот пьют  они
 вечерком чай, все в сборе да в командирском доме.
      "Я за Егора выхожу, у меня от него ребенок будет", - говорит Сашенька.
      Командир чуть со свету не сжил Григория  Ильича, а думал и пристрелить,
 много  чего было.  Но делать  нечего.  Срок  был родить Сашеньке, а Григорию
 Ильичу был срок увольняться  из Борисоглебска - и командир смирился. Родился
 у  него внучек, в котором он уж души не чаял, в его честь  нареченный, Яков.
 Зятька  у  себя пристроил служить, как смог, на хлебную складскую должность.
 Сашка опять  же  под  рукой.  Живут,  что  птички  в гнездышке.  Но  говорит
 Сашенька, двужильная, будто очнулась: "Егору  на  офицера  надо  учиться,  я
 поеду с ним".
      Григорий   Ильич   выучился,   и   с  того  времени,   как  получил  он
 самостоятельное  назначение, никогда  они в  Борисоглебск ни с  внучком,  ни
 поодиночке,  ни как-нибудь проездом  не  заявлялись. Только в другие времена
 ездили   хоронить   старого   командира,   а  хоронить  мать  отправилась  в
 Борисоглебск   уже  одна  Александра  Яковлевна.  Григорий  Ильич  отпускать
 упорствовал. Накладно, а еще станут младшие из  нее  на похороны да на помин
 вымогать. Да  еще если застрянет поминать. Детей  оставляет,  а  Григорий-то
 Ильич все привык на готовом жить - воротится в дом, кормилец, весь в службе,
 так и зовет  Сашу, чтоб  сапоги стаскивала, а  то  сам  устал.  Но и  обида,
 глубокая,   темная:   ему-то   хоронить    некого,    семейства   же   всего
 борисоглебского, тех хитрожадных сестер и  деток их, босяков - так и норовят
 проездом  на шею его засесть,  племянькаются, - он не  жаловал.  Из всех, из
 борисоглебских, один он, Григорий Ильич, что-то в жизни выслужил, но не  так
 гордился, как  боялся их близко подпустить, вечно  стонущих да обездоленных,
 даже проездом. Они своей  пусть жизнью живут, а мы своей. Я помощи  у них не
 попрошу, так  пускай  и  у меня не просят. Мы  как  уехали, так не видели их
 добра,  вон и Якова, и Ваську подняли сами, ничего у них  не просили. Они же
 только и  жили за счет отца с матерью, так пускай хоть мать похоронят, будут
 людьми.  На  отца-то  давал  им сто  рублей памятник поставить, а ничего  не
 сделали, так  и не прислали  фотографии, небось сожрали да  пропили.  К  ним
 ездить только  себя гробить, не пущу. Да накрикнула Сашенька,  дала волю  не
 слезам, а гневу, и Григорий Ильич не посмел, отступил.