Павлов Олег / Школьники

   Олег Павлов.
    Школьники
 
 ---------------------------------------------------------------
      © Copyright Олег Павлов, 1998
      Олег Павлов: полное собрание ссылок Ў http://students.washington.edu/krylovd/OPtitle.html
 ---------------------------------------------------------------
 
  повесть
 
 
         1
      Меня  ввели в класс во время урока; мама, я чувствовал,  еще  несколько
 минут стояла за дверью. У доски замер  прилизанный мальчик с мелком в  руке.
 Все  дети  обернулись на  меня.  Учительница  сказала,  чтобы я назвался. На
 последней  парте, у которой мы стояли, кривлялся, строил мне рожи  какой--то
 живчик, а после взял да выпалил на весь класс, ничего не боясь: "Очкарик!"
      Дети  засмеялись.  Учительница  Роза  Федоровна  --  некрасивая  то  ли
 девушка, то ли  женщина  -- огрела  его  указкой по  спине, так  что озорной
 мальчик смолк и съежился. А после нервно потащила  меня за первую попавшуюся
 парту. Весь урок наказанный упрямый мальчишка не давал мне покоя, обзывая то
 "очкариком", то "жирдяем",  и такое было  со мной тоже в первый раз: ни свою
 толстоту,  ни  то,  что  ношу очки, до этого  дня еще не ощущал как  что--то
 обидное,  уродливое.  Прозвенел  звонок.  На перемене, в  зале,  запруженном
 детьми,  мы  сцепились,  душили и  валяли друг  друга по  полу, пока нас  не
 растащили  взрослые.  Потом  еще  кто--то  меня  обозвал: за  мной бегали да
 кричали уже трое или четверо, а тот живчик был у них заводилой. Я не понимал
 больше  половины слов, что они  выкрикивали, словечек  матерных, но отчаянно
 бросался в стайку мальчиков, отчего им делалось еще веселей. Они разбегались
 быстро, рассыпались,  как  бусины.  А  я  тяжко  топал, увальнем пытался  их
 догнать, а не  догоняя -- чуть не ревел.  Бывало, после,  что меня обступали
 кругом и я  терялся, не зная, на кого броситься, крутился волчком,  спасаясь
 от пинков да тычков.
      Это произошло само  по себе, помимо  воли:  что ни  день, только  слыша
 какую--то  насмешку,  я  бросался  драться,  чувствуя  такое  бешенство,  от
 которого кружило голову. И помню только эти драки, драчки,  которым  не было
 конца и где битыми оказывались все.
      В то время учились писать буквы, и вся нервная дрожь моя  того  времени
 вселилась в эти буквицы. Писать  я учился неряшливо,  криво, так  что трудно
 было  разобрать самому,  зато понравилось считать да читать  --  возбуждение
 нервное от драчек  и  всех  сильных  перемен, что произошли в жизни, ощутимо
 легкими делало мысли, будто освобождало саму  способность мыслить, как  если
 бы не цифры складывал в уме, а соображал, куда да  как ударить. Очки в школу
 с  собой не  брал. А через  месяц я сдружился  с  тем  мальчиком,  с которым
 ожесточенно  дрался. Это  произошло,  наверное,  потому,  что  нелюбовь  уже
 успевала сделать таких, как мы, друг другу отчего--то необходимыми.
      Мальчика звали  Костей. Фамилия  у  него  была смешная  для  детей, как
 обзывание, Кривоносов. Когда мы подружились, я перестал дразнить его, что  у
 него  кривой нос, хоть нос -- вздернутый, сплющенный,  как  утиный клюв,-- и
 вправду смешил  сам  по  себе. Но  мальчик относился  к своему носу всерьез,
 заставляя и всех в классе уважать его необычную  форму. Мы с Костей  дрались
 за  свое нечаянное уродство  уже с  чужими ребятами, из  чужих нам  классов.
 После уроков  шагали или к нему, или ко мне домой. Так открылось, что  и  он
 жил только с мамой.  Наши  мамы работали, не  бывали  днями дома, но Костина
 всегда оставляла  сыну записочку  -- на каждый  день,  с памяткой  того, что
 должен сделать по дому. Сам я работы по дому отродясь не ведал, а  если мама
 просила  сходить купить даже  хлеб,  то снизойти до ее  просьбы  мог, только
 позарившись на сдачу. Но с Костей ходил и  в магазин  и убирался в квартире,
 пока стало нам это неинтересно, как надоевшая игра.
      У него  дома  мне нравилось больше,  там  было  много необычных  вещей,
 таких, как пианино или проигрыватель с пластинками. Также  у него была  своя
 комната, своя кровать в уголке, покрытая ковром. А над кроватью -- протянуть
 руку  --  полки с  разноцветными  книгами,  с  фотографиями  разных людей да
 сувенирчиками. Книги, книги,  книги -- до самого потолка. Меня влекло бывать
 в   чужих  домах,   ходить   по   гостям  --  влекло   в   чужие,  неведомые
 мирки--квартирки.  Нравилось есть чужую еду.  Играть в чужие игрушки.  Вести
 беседы с чужими родителями, когда они о  чем--то  спрашивали приходившего  в
 гости к их сыновьям мальчика. Для  себя я решил, что Костя богаче, и льнул к
 его, как чудилось, богатству. Мы честно съедали его вкусный, богатый обед на
 двоих  и начинали  беситься,  стуча  кулаками  по  клавишам  пианино.  Косте
 отчего--то  не было жалко  вещей в своем доме, казалось, он  не имел к  ним,
 будто б к чужим, жалости. И однажды он сообщил тайну:  его настоящая, родная
 мама давным--давно умерла.
      Но я не смог осознать, что было его мучением,  а Костику было неведомо,
 что  мучило меня,-- что  у него в  холодильнике, у его мамы,  всегда  стояло
 преспокойно  сразу несколько  бутылок вина. Это вино и мы попивали воровато,
 воображая себя  взрослыми.  Мы замеряли, сколько было  вина в бутылке,  и он
 капал  из нее  в  две  рюмочки,  трепетно  сверяясь  с  отмеченной на глазок
 ватерлинией. И все же  пропажу  вина  со  временем возможно было и заметить,
 если сама хозяйка  не вспоминала  о нем с недельку. На  этот случай я внушил
 Косте,  что  надо отвечать  маме,  зная уже  откуда--то, что  жидкость имеет
 свойство испаряться. Боясь  опьянеть,  мы заливали эти капли  водой, так что
 пили почти воду.  После шатались и задирали друг  друга,  переворачивая весь
 дом кверху дном, будто взаправдашние пьяные. Он игрался, а я играл, наверно,
 отца, которого помнил болезненно только пьяным, но когда  выпивал свою рюмку
 у  Кости и мечтательно чувствовал  себя пьяным, то гордился собой, что похож
 на отца.