Павлов Олег / Соборные рассказы

   Олег Павлов.
    Соборные рассказы
    Эпилогия
    Яблочки от Толстого
 
 ---------------------------------------------------------------
      © Copyright Олег Павлов, 1998
      © Copyright изд."Вагриус" Ў http://www.vagrius.com
      Олег Павлов: полное собрание ссылок Ў http://students.washington.edu/krylovd/OPtitle.html
 ---------------------------------------------------------------
 
 
         КОНЕЦ ВЕКА
 
      Рождество  было  или не  Рождество,  но  праздник этот  признавался как
 государственный,  отмечался уже наравне с Новым годом, и могло иметь  место,
 что  отмечали той ночью в горбольнице, точно теперь не скажешь, и Рождество.
 Столпилось  праздников, будто  справляли  старого года  похороны. И  все дни
 густо валил снег, засыпая бездонную Москву. Было дремотно от жгучих морозов,
 белым-бело, и долготу дня утопляли болотисто-морозные белые ночи.
      Больница не отдыхала, была двойная  оплата труда,  и всегда  находились
 люди,  которых даже большинство, готовые запродать тут свой  праздник за эти
 праздничные: огромные, как чудилось, и валившиеся чуть не с неба деньги. Кто
 мог радоваться, все  выпивали - успевая с  душой и дружно  только начать, но
 вскорости, не  ворочая языками,  исходили тоской. Но  не все же  радовались.
 Будто  военнообязанные,  пропадали  в кабинетиках доктора,  одиноко  отбывая
 круглые сутки дежурства. И простые  смертные бабы  да старухи, егорьевские и
 куровские  подмосковные,  из  санитарок,  осилив   работу,  какую  ни  есть,
 укладывались всех раньше  дремать -  хоть и не сомкнуть было  глаз, как и не
 срастись боком с неживой,  для сидячих,  кушеткой, покуда кругом-то  маялись
 спьяну и не хотели смирно лечь по местам. Скоропомощные будто и отъездились,
 никакой тревоги. Полночь. И в отделении приемном больницы - глухой покой.
      Но  вдруг, слышно,  завернула и въехала с нытьем  одинокая  машина. Так
 всегда и является эта "скорая", будто из-под  земли. Баба не спит и гадает -
 может, пронесло.  Но  дурной истошный  звонок  режет как  по-живому стены  и
 воздух. Дверь на  запоре.  Отпирать не идут. Ей  и страшно, что отпирать  не
 идут, и надо все одно будет вставать, но лежит в  потемках комнаты отдыха и,
 вся твердея, со злости-то радуется: пускай охранники отпирают, как положено,
 а то им праздник. Звонок  уж по всей больнице неумолчно пилит.  Тут, слышно,
 выскочил  от сестер, из шума  пьяного да танцев, охранник и  побежал тяжело,
 будто шагая ударами. Стихло, и слышно, как трудится он в гулком предбаннике,
 отпирает.  Раздались  звонкие   чужие  голоса,  ругнулся  натужно  охранник.
 Привычная, баба чутко уловила, что пошагали в сторону, поспешая, за каталкой
 - значит, лежачего привезли,  вот  бы не  борова, а то  как ей  потом  будет
 одной,  этих  разве  допросишься  помочь.  Нагрузили,  вкатились  обратно  в
 приемник, но куда-то не туда, не в  осмотрґовый  кабинет. Охраны  уж больше:
 топчут, матерятся. И все звонче, до крика, сделались  чужие голоса. Сколь же
 народу  в приемном собралось, будто и все повыскакивали, ну и собрание, ну и
 ругаются, какой такой вопрос. И  хоть  страшней на душе, но  дрожаще  пытает
 бабу незнание: что  у  них стряслось -  может, не  успели, не довезли, и  не
 станет ей, грешной, работы этой. Но голоса вмиг оборвались, и не слышно, что
 в приемном будто все вымерли, и чего-то не гремят, ребятушки, не запираются.
 Вдруг дохнуло горячо светом,  вырос на пороге паренек  ихний,  из  охраны, и
 гаркнул  в  темноту   комнаты,  веселясь,  пьяный:  "Тонька,   Тонька   -  с
 прааздничком!  Бомжааа  приезли!  Сказали, на обработку его, этазнач ты  его
 будешь обт...трабатывать!"
      Когда молоденькая растрепанная врачиха, ни упрека  не произнеся, хоть и
 поморозили,  влетела  воробышком  в  приемное  и  потребовала  с  охранников
 каталку,  то  никто  не подумал расспрашивать, кого  доставили,  и выдали ей
 каталку, подчинившись ни с  того ни с сего, хоть  могли и  послать  - охрана
 отродясь  чужакам не подмахивала. И шибануло  всей вонью земной. Втащили его
 вдруг на каталке, задраенного  в полиэтилен, так что из того полиэтиленового
 мешка, стеклянистого на вид, торчала  одна грязно-каменная ступня.  Кто был,
 хоть  и  пьяные,  разбежались, от  удушья  и от испуга.  "Быстро,  мальчики,
 родненькие,  куда его? Надо закрывать больницу на санобработку - тут  и вошь
 платяная, и  чесотка!" Но никто не  двинулся им  помогать. Девчушка и мужик,
 водитель  "скорой", застряли в проходе, давясь от вони и  боясь сами  мешка,
 который сотрясался навзрыд звериным, будто  рев, хрипом. Охрана, услышав про
 чесотку, уж не зевала -  и кинулись  перекрывать выход,  чтобы скоропомощные
 теперь не сбежали, бросив мешок.  "Да  вы что, ребята, что вы  делаете?!"  -
 вскричала  девчушка,  понимая,  что  происходит,   и  становясь   вдруг   от
 навернувшихся жалких слезок пылающе живой и красивой.
      "Не выпустим, пускай  сначала врач осмотрит,  а то и назад поедете. Не,
 ты  гляди,  Вань,  на  эту  снегурочку, еще  орет!  Не  нравится  ей,  тогда
 проваливай, нужны  нам такие подарки!" - "Суки вы, вон морды нажрали, ребята
 в Чечне погибают, а вы  подъедаетесь на больничных харчах!" - ожил крикливо,
 вступаясь за свою  врачиху,  пожилой водитель,  у которого  из-под кроличьей
 драной  шапки   торчали  грязные  волосья,  похожие  на  петушиный  масляный
 загривок.